– Давайте предположим, – сказал Аристотель ученикам, когда прогуливался с ними в саду своей школы, – следующее…

Они пытались выяснить, сколько у мухи лапок. Нет-нет, я не смеюсь. Это действительно было. Никому из них в голову не пришла мысль поймать муху и посчитать количество лапок. К чему им это, ведь у них есть их великолепная логика и страсть к рассуждениям и спорам!

– Две лапки нужны ей, – покусывал травинку Аристотель, – по бокам, чтобы иметь опору. Две спереди, чтобы она не заваливалась вперед. И две сзади, чтобы не опрокидываться. Итого… шесть.

Ну, и что с того, что он оказался прав?!

Справедливости ради отмечу, что позже Аристотеля обвиняли в том, что он насчитал у мухи четыре лапки (по другой версии – восемь). Это вымысел. Аристотель потому и был великим философом, что, даже ошибочно рассуждая, частенько находил верные ответы. Но у Аристотеля был в корне неверный метод познания мира. Он строил умозаключения, вместо того чтобы взглянуть.

Примерно теми же методами греки, жившие за две тысячи лет до Аристотеля, жившего за четыре тысячи лет до вас, пытались найти скалу, к которой был прикован Прометей. Я, пожалуй, лишу вас удовольствия уподобиться этим странным философам и сразу произнесу название.

Прометей был прикован к Олимпу.

То есть по христианским понятиям грешника истязали у самого подножия рая. А если учесть, что Прометей висел почти у самой вершины, то он вообще находился в самом раю. Это противоречит всем нормам христианства. Но христиан тогда не было. Поэтому пребывание Прометея на Олимпе никаким нормам не противоречило. Нет законов – нет их нарушения. Прецедент отсутствовал. Зевс совместил Голгофу с раем. В этом вся фишка. И разумеется, в нее трудно поверить человеку, для которого понятия рая и страдания несовместимы. Но это – обычному человеку. Герою поверить в это совсем не трудно.

Великие герои всегда страдают там, где человечество должно быть счастливо.